Уральское литературное агентство: все виды издательских работ!
Главная Биография
Главная
Издательство
Авторы
Каталог
Биография
Библиография
Школа личностного роста
Блог

Биография

Возвращение домой


Родился я в голодном сорок седьмом. Моя мама, будучи на сносях, переживала: во что же я заверну нашего мальчика? Папа успокаивал: эка важность, завернем в газету. Так что в отношении профессии все было заранее предопределено. Однако я еще пытался обойти судьбу. Занесло по неразумности в индустриальный техникум. Электрика из меня не получилось. Тут аккуратность нужна, мечтательность же совершенно противопоказана. Разряд электрического тока как-то в очередной раз вывел меня из глубокой задумчивости, и я решил, хватит, надо менять профессию. Может, в писатели пойти? Я ж при социализме рос, все дороги открыты… Ну, да, конечно, счастливые времена студенчества, филологический, филологини… курилка на четвертом этаже, «дым табачный воздух выел», бесконечный треп, цитации,ассоциации, умопомрачительные загулы. «Общежитие мое: общепитие мое, общеспание», какпел наш поэт Пшеничный, гуляка и драчун,судьба, которого вознесла в дипломаты. Где-то скучает по родине в странах Бенелюкса, таская за собой выращенную в кадочке уральскую березку. Мы ни в чем не знали меры: ни в учебе, ни в прожигании жизни. И пробовали творить…

Эту сладкую отраву я вкусил еще в детстве. В изостудии. Я забывал о том, что нужно пить и есть, на подгибающихся ногах возвращался домой перепачканный краской. Слаще запаха краски и скипидара не было. И помню, звучит голос Владимира Петровича Павлова вещающий о великих художниках, которые умирали в бедности непризнанными при жизни, о единственной вечной ценности – искусстве. Мы много ходили по Уралу с этюдниками. Наши горы, наши озера. Жизни не хватит, чтобы их обойти. Но тянуло дальше, дальше… И вот я во Владивостоке, где меня никто не ждал. На третий день я уже здесь свой, замечаю, что на улице встречаю знакомых, почти что родственников. А потом я в Хабаровске, мне звонят из Владивостока, может, у тебя деньги кончились? В том времени и в том пространстве был совершенно особый мир, мир братства. Сейчас там все иначе. Приезжают люди, говорят, не то, не так. Какая-то нервозность и агрессия. Но я еще покуда там, в том времени и пространстве. Ага, вижу табличку из окна троллейбуса: «Молодой дальневосточник». Вышел на остановке, протопал, небритый, к редактору. Сидит в кресле дама, курит длинную японскую сигарету. Я ей нагло заявляю:

- Я знаю один секрет, как сделать вашу газетку самой лучшей в СССР.

- Ну, давай, колись.

- Это надо меня взять на работу.

- Ты откуда такой?

- Из Свердловска.

- Тогда нас будетшестеро.

Наш журфак наклепал к тому времени немало шелкоперов, вряд ли можно было найти в стране газетенку, где бы они ни трудились. Надо сказать, к советской желтой прессе я относился достаточно брезгливо, не только не писал в нее, но и не читал. А тут каждодневная работа, строчки на гора. Плохо писать стыдно. Смотрю, говорят на летучках, вроде нестандартно. Стандартам я и не обучался, откуда им взяться? Газета была тоже как раз на редкость нестандартной… О, с каким наслаждением мы рубили сук, на котором сидели. Моего друга Ваню Литвина, с ним мы жили в одной комнате в рабочем общежитии, гебисты считали самым главным диссидентом края. Освещая обязательные темы вроде выборов, изощрялись, как могли, придумывая обороты вроде таких: «капиталисты стремятся в пропасть, а мы стараемся их опередить». Этакая замечательная игра в советский идиотизм.Вечерами мы пели: «Трое суток шагать, трое суток не спать…» Как пели!.. Так оно и было. Я не ошибся, мотанув на Дальний Восток. Жизни здесь было достаточно, познавай, если хочешь, бери командировки. Моей любимой картиной стала географическая карта. Я ставил флажки там, где побывал, брал командировки туда, где еще не был. А еще был у меня друг Витя Пожидаев, собкор ТАССа, у него «прикрепленный» «уазик», на котором мы проехали тысячи километров по таежным дорогам и бездорожью, добираясь до самых заповедных уголков, гостили у лесников, охотников, с рыбаками забрасывали невода, били рыбу острогой. Я плавал на кораблях по Амуру, дальневосточным морям. Летал на самолетах и вертолетах, гонял на вездеходах и оленях, естественно, ходил. Не будет преувеличением сказать, что Восточный участок БАМа я прошел пешком. Семьдесят четвертый. БАМ как раз начинался. Безумное цветение молодости, вечная мерзлота, внимание всей страны, зарплата, снабжение. Это был расцвет романтического мироощущения. Боюсь, это никогда больше в истории человечества не повторится. «Где-то на сопках багульник цветет…» Как раз там он и цвел. Весной сопки полыхали фиолетовым пламенем. Зимой промерзшая веточка отогревалась в вагончиках, благодарно взрываясь благоухающими цветами. Нет ничего прекраснее романтического мироощущения, опьяненного молодостью, не отягощенного безверием взгляда в завтрашний день. Меня тянуло туда, как магнитом,я любил слушать бравурные марши, казалось бы, неисчерпаемого оптимизма. Мои родители ведь тоже были комсомольцами и в тридцатых годах приехали в Магнитку. Видно, я наследовал этот неискоренимый соцромантизм. Когда в городе живут только молодые – это безумно весело. Однако ж это было веселье на костяхнаших предков. Это я открыл для себя уже тогда, в семьдесят четвертом, бродя по старым насыпям. Я видел ржавые рельсы, груды изгнивших тачек, бараки для заключенных, вышки охранников. Тогда я набрел на Дуссе-Алиньский тоннель, построенный в начале пятидесятых. Вечная мерзлотазапечатала его льдом. Воины-железнодорожники, о которых цензура до определенного времени не разрешала упоминать в печати, понемногу размораживали его, чтобы восстановить. Взяв отпуск, я провел его у тоннеля. Я не писал о заключенных, этой жизни я не знал и не желал в нее подробно входить. Мое произведение не было документальным, хотя многие так его и воспринимали. Я писал о волнах цивилизации, о природе, которая зализывает свои раны, нанесенные неразумным человеком, об интеллигенте, как ятакого представляю, о верности гуманистическим идеалам. Этот конкретный человек, мой герой, погибал, вмерзая в лед тоннеля. Словом, это было не в струю. Угораздило меня написать этот «Тоннель»! Как я страдал, когда в очередной раз выбрасывали мое детище из плана издательства! Потому, верно, что по молодости я был страшно тщеславен. Мне говорили, старик, вот когда будут печатать такие произведения, тогда будет настоящая литература. Прошло всего лишь пятнадцать лет и его напечатало издательство «Советский писатель». Один, кстати сказать, из тех, кто так вот похлопывал меня по плечу, украл сюжет и пересказал его в своем пространном романе. Опытный литератор, он знал, как это сделать, чтобы не обидеть цензуру.

Да, бывают произведения с не очень счастливой судьбой. Однако «Тоннель» пробивал мне дорогу. Я попал, что называлось, в кассету, не реже чем раз в полгода меня приглашали в Москву на всевозможные Совещания молодых писателей. Союз писателей и ЦК комсомола по первой просьбе отправляли в творческие командировки. И я, не будучи членом ВЛКСМ, транжирил комсомольские деньги. Ямал, Чукотка, Камчатка… Продуктивный семинар был при издательстве «Молодая гвардия». Результатом каждой встречи был сборник рассказов или очерков. Бывают произведения со счастливой судьбой. Напечатанный однажды в «Молодой гвардии» рассказ «Воз красной рыбы» был не раз перепечатан другими издательствами и журналами, пока, наконец, не попал в антологию «Художественной литературы». Тут, когда я пришел получать гонорар, мое гнусное тщеславие нашло полное удовлетворение, издательские работники, печатавшее, как правило, мертвых классиков, высыпали посмотреть на молодого автора, пришедшего огрести немалый гонорар. Одним из семинаров руководил Владимир Яковлевич Лакшин. В этом случае, наоборот, он прилетал на Дальний Восток. Мы слушали его лекции о Булгакове, о Толстом, о Пушкине, он разбирал наши опусы, общались на редкость душевно. И отдыхали, купались в термальных бассейнах Камчатки, летали над вулканами, плавали по японскому морю на катерах, ездили в гости в рыболовецкий колхоз на Сахалине. Никогда я не видел столько водки и икры на одном столе. Литераторов в то недавнее время здорово уважали. Представьте себе, едем из Южно-Сахалинского аэропорта и видим красное полотнище: «Привет участникам Совещания театральных критиков».

Надо сказать, когда Большой Союз Писателей был в силе, он проводил огромную селекционную работу. В начале восьмидесятых в Союзебыло достаточно трезвомыслящих людей. Никто от молодых не требовал большевистских агиток. За исключением, может, Феликса Кузнецова и нескольких сидящих еще в администрации безнадежных коммуняк. Наоборот, поощрялось новое мышление, брежневизм всем обрыдл, уже чувствовался свежий ветер апреля. Формировались команды из молодых писателей, выдергивали из провинции, кто посильнее. Не всегда, правда, талант, был единственным критерием отбора. К примеру, однажды ко мне подошел Юрий Лопусов, он тогда отвечал в Союзе за работу с молодыми, и сказал, поздравляю тебя, Юра, мы взяли твою кровь на анализ – ты чистый славянин! Как уж они брали, не знаю. И, видимо, не совершенной пользовались аппаратурой, погрешность – пятьдесят процентов. Да, иногда сталкивался с такой гадостью… Какая-нибудь группа молодых писателей могла спорить всю ночь на тему – жена писателя такого-то еврейка или нет? Несколько раз возникали стычки «патриотов» и «космополитов». Помню, «космополит» Андрей Черкизов схватил за грудки «патриота» Петю, да так что чуть не вытряс его «патриотическую» душу. Андрей и тогда, в восьмидесятых, был абсолютно свободным человеком. А сейчас я его слушаю в «Эхе Москвы», это обнаженная совесть России. Зная людей на протяжении многих лет, видишь, как одни шли к самому себе, эволюционировали и как других выгибало, уродовало наше круто меняющееся бытие. Как демократы становились левыми радикалами, как коммунисты зарывали партбилет в землю и потом снова доставали, чтобы гордиться преданностью сомнительной идее, оправдывая свою сумеречную жизнь.

Кажется, что-то я не доделал..Да, была совершенно абсурдная мысль, пройти по всему Северу и Востоку. Еще в студенчестве я ходил с топонимической экспедицией Александра Константиновича Матвеева по Архангельской и Вологодской области, позднее, начиная с Находки, заглядывал в каждую бухточку, в каждый поселок, Совгавань, Охотск, дальше Чукотка, Мыс Шмидта, Сахалин, Камчатка… Ямал. Что я искал?.. Моя профессиябыла для меня самой лучшей, потому что она давала возможность проживать сразу множество профессий, множество жизней. Иногда я переодевался, прятал свои журналистские корочки подальше. На Ямале я был сейсмиком, жуткие морозы, тьма, двести километров за полярным кругом или еще работал плотником-бетонщиком на строительстве «Города Будущего» на нижнем Амуре. Я надеялся, мне откроются какие-то тайные двери, я искал их во внешнем мире. И мне повезло, я видел много удивительных картин и явлений. Месяцами любовался северным сияньем, полагая, что это послания инопланетной цивилизации, которые еще предстоит разгадать, заглядывал в жерло действующего вулкана, опьяняясь сернистым газом и ощущением, что я чувствую, слышу живое биение сердца матушки-Земли, был в змеином царстве и понял красоту змеи, а что может быть красивее вольного плавания китов?! Наверно, мир бесконечен в своей протяженности и красоте, путешествуй – жизни все равно не хватит, но человек так устроен: в какое-то время зрение его меняется, он начинает путешествовать, не выходя из своего кабинета. Внутрь себя, домой, к тому изначальному материку, где его одинокая душа соединяется с мировой душой. Литературное занятие – это по существу психотехника, овладев которой, возможно познавать опыт мировой души, проживать жизнь людей, деревьев, иных планет. Для кого как, а для меня уроки внешнего мира, были условием совершенно необходимым, как школьное образование, для того чтобы двигаться дальше. Как еще изучать модели, созданные великим Творцом!? И я, робкий ученик, вглядывался в них, силясь понять промысел Творца. Нет, без этого опыта я бы не продвинулся ни на шаг внутрь себя, домой, ксебе, то есть к миру. И на этом пути я сделал для себя удивительное и страшное открытие: я находил иные, похожие на наши цивилизации, честно описывал их, ровно столько, сколько и создавал их.

Можно по-разному относиться к творчеству: как к игре, как к возможности испытать славу и потешить свое честолюбие. Как относишься, то и получается. Наверно, я относился чересчур серьезно. Уверовал, что мое занятие литературой – это и практика создания мыслеформ. Ну, слышали, может, из белой магии. Мысль материальна. Грязная мысль рождает болезни, светлая мысль – добрые дела и радость. Я принципиально не читаю детективы, то, что называют постмодернизмом, где автор чаще всего вываливает свои психопатические состояния, чистится сам, навешивая свои болезни на несчастного неразборчивого читателя. Воду стараюсь пить из чистого родника, стараюсь читать только экологически чистую литературу. Не желаю впускать в свой мир авторов, которые жалуются на свою низкую судьбу, которые еще для себя не отделили истинное от ложного, прозу и публицистику, отравленную ненавистнической мыслью пусть даже во благо какой-то справедливости.

Насколько силен творец, настолько осуществима его мысль в реальности. Творить – опасная забава. Еще ведь Ницше сказал, если ты достаточно долго заглядываешь в пропасть, то пропасть начинает заглядывать в тебя. В семьдесят четвертом я впервые испытал то состояние, которое утвердило меня в мысли, что есть обратная связь между сном и реальностью. Со временем я стал писать меньше, потому что если увлекался, начинались наваждения.

Несколько лет назад, когда я писал свой роман “Сновидец” который мне не суждено, наверно, никогда закончить. Писал увлеченно, забыв обо всем на свете. Писал и остановился... Описываемая мной цивилизация дала знак: либо ставить точку, либо отправлятьсядальше за своим героем, бесподобным Пермяковым. Человек из будущего экогомо, онотказался вначале от животной, потом и от растительной пищи. В конце концов довел себя до анорексии. Описывая последние дни Пермякова, я сам почувствовал состояние близкое тому, что испытал он: проглоченный кусок застревает, от еды никакого удовольствия - одна канитель.

Обеспокоенная внезапной болезнью моя склонная к паникованию подруга жизни потащила меняпоказать профессору Николаеву. И вот мы в нашей старой городской больнице на Большакова. Коридор, где мы устроились ждать профессора, больше похож на цеховой пролет, гудит какой-то аппарат, по стенам змеятся трубы, со скрежетом проносятся мимо нас страдальцы-больные. Профессор никак не мог проститься с дамой в экстравагантной черной шляпке. Наблюдая за ним, я пришел к выводу, что его аристократические манеры, его холеное лицо никак не вяжутся с этой обстановкой. И еще промелькнулодин врач, у меня возникла уверенность, что я видел где-то, знаю и того и другого врача, и я сказал, Николаеву я не доверяю, а вот этот второй, с утомленным лицом, в зеленой рубашке мне симпатичен. Наконец Николаев освободился, мы коротко с ним поговорили, он распорядился начать обследование с гастроэндоскопии. Он препроводил нас на второй этаж, втолкнул в кабинет, где уже вел прием врач, тот самый, лицо которого мне показалось знакомым. Задав несколько касающихся моей болезни вопросов, он затолкал мне в горло громоздкую японскую трубу и отправился путешествовать замечательныммаршрутом проглоченного куска. По всему видно он никуда не торопился. Останавливался, возвращался назад, заглядывался на примечательные с его точки зрения ландшафты пищеварительного тракта, а для меня самая настоящая японская пытка. Тем не мене сквозь выступившие слезы я разглядел нагрудный знак моего мучителя. “Профессор Пермяков” было выгравировано на металле. Мало сказать, я встретил однофамильца своего героя, лицо - один к одному с тем, что я описал в романе, и рубашка зеленая. Доктор Пермяков продолжал свое путешествие - пытка усугублялась, в какой-то момент мне показалось никогда не кончится - дверь между моей реальностью и описываемой мной цивилизацией отворилась - я навеки в мире моих героев. Свершилось! Но такого ли я ожидал приема?.

Лет двадцать назад, бродяжничая по Архангельской глухомани, я встретил деда, который поведал мне такую историю: еще в старые времена один крестьянин заблудился в лесу и вышел на лесное озеро, вгляделся в зеркальную гладь, увидел дома, деревню. И он решился и вошел в увиденный им мир. Там познакомился с богатой невестой, женился и счастливо прожил жизнь. Мы садимся перед чистым листом, и в нем как в зеркальной глади пруда, начинают проступать видения. И, может быть, здесь как раз пятьдесят на пятьдесят, насколько ты заглянул, настолько заглянули в тебя. Кто знает, может и Господь сотворил этот мир потому, что скучала материя, тосковала по рукам создателя, тянулась к ним. Почему художники так любят холст? Потому что онбольше чем просто чистая доска, полотно, подложка для красок. Многие художники любят сами его натягивать пропитывать составами, колдовать над ним. И даже, когда он готов, приступают к работе не сразу, трогают рукой, вглядываются, будто в его узелках и неровностях пытаются разглядеть зачатки будущих образов. Книга, картина или какое-либо другое произведение искусства сроднипантаклю, который изготавливает маг для защиты своего подопечного от всяких невзгод жизни. Это предмет, который является аккумулятором энергии, он связанс эгрегором, он впитывает энергию художника и отдает, обменивается энергией с читателями или зрителями.

Ну да, человеку необходимы костыли, чтобы двигаться по жизни, если он даже называет себя писателем. Надо же все объяснить себе и еще кому-то, что с ним происходит, особенно если происходит что-то необычное. Рассказы, написанные не совсем стандартным способом, я собрал в книге «Под знаком света». Еще в детстве я вел дневник сновидений, и я благодарен Высшим Силам, что сны иной раз сняться удивительно интересные и яркие, настолько яркие, что, пожалуй, я могу говорить о том, что есть просто сон, а есть сновидение. Рассказ «На том свете в городке Туаннезия»по литературным качествам может не самый лучший мой рассказ, зато самый правдивый, хотя он действительно о потустороннем мире. Он как бы спущен сверху как награда. События этого рассказа снились несколько ночей. В первую ночь я не запомнил названия городка, попросил, чтобы повторили. Мою просьбу уважили, с закрытыми глазами я прошел в кабинет, написал заветное слово на клочке бумаги. Утром, не очень отличая, где сон, а где явь, увидел это слово. Каждая моя строчка подтверждалась сном, потом проигрывалась в действительности, вплоть до мелочей. Например, написал: «автобус с синей полосой…» Еду на машине, меня обгоняет автобус счерной полосой. Исправляю. Параллельно начались наваждения у художника. Иллюстрировавшая мою книгу Ирина Ра говорила, она тут ни при чем. Краски сами распределялись, как им хотелось. Есть такая техника – монотипия. Краски набрасываются на гладкий лист бумаги, бумага прикрывается стеклом. Тут начинается таинственный процесс симпатий и антипатий, краски смешиваются, как им хочется. Я набрасываю рассказ – она набрасывает краски. Встречаемся, сравниваем. Я написал: «Рядом со мной телепался какой-то рыжий зверь». Смотрю, и у нее на картинке - рыжий зверь. Стадо страусов - и у нее это стадо. Она пошла даже дальше. Я написал «пещеры»,а она в них заглянула… во сне… Но лучше бы она этого не делала. Чтобы заниматься такими вещами, надо иметь крепкий дух, а есть пределы, куда и вообще нельзя простому смертному заглядывать. Она заболела, и выбралась из своего тяжелейшего состояния только благодаря вере в Господа и неистовой молитве.

Так вот со временем я совершенно излечился от своего юношеского тщеславия. Потому как уяснил, не читатель, не публичность определяют ценность того, что ты сделал в литературе. Вообще с моральной стороны профессия писателя двусмысленна. Если он работает на свою популярность, значит, впадает в прелесть. Прелесть, как известно, один из страшных смертных грехов. Если писателя не знают, то его, как правило, не читают. Вот и выбирай. Кажется, я нашел для себя третий путь: возвращение домой. Однако, что сделано, то сделано. А это – больше десятка книжек. Очерки, рассказы, повести, критические статьи в журналах и коллективных сборниках.

 

Год литературы стартовал

Юрий Бриль | 31 Января 2015

News image

в Уральском литературном агентстве выходом в свет уникальной книги: Уральские песни, сказки и обычаи из собрания И.Я. Стяжкина.  6 февраля ...

Подробнее...

Гринпис и пограничники

Юрий Бриль | 4 Октября 2013

История, которая произошла в Арктике, меня не сильно удивила. Она мне напомнила другую, похожую, которая произошла с ребятами из Гринписа ...

Подробнее...

Про Белую Башню

Юрий Бриль | 5 Июля 2013

Увидел плакат: «Сохраним историческое наследие».  Подпись: Яков Силин. Чёй-то, вы ребята спохватились? А, выборы!.. А где вы раньше были? И ...

Подробнее...

Аркаим разбушевался

Юрий Бриль | 27 Июня 2013

News image

Было уже двенадцать ночи, а на дороге к Аркаиму пробка. Степь  у ранее безвестных, а ныне священных холмов , превратилась ...

Подробнее...

3-е издание "Открытия Аркаима"

Юрий Бриль | 1 Июня 2013

News image

Вышло в свет и поступило в продажу 3-е обновленное издание книги Открытие Аркаима. Желающие приобрести книгу по издательской цене или ...

Подробнее...

Лихие девяностые - хорошо, если бы повто

Юрий Бриль | 9 Ноября 2012

Начало девяностых принято ругать. Помню, пустые прилавки, талоны, драки в очередях за водкой и колбасой. Нынешняя власть пугает: «Не хотите ...

Подробнее...

Под небом Аркаима

Юрий Бриль | 13 Июля 2012

News image

Такой своеобразный магнит в нашей степной глуши, мощнейшее место силы, ...

Подробнее...

Геннадий Бокарев

Юрий Бриль | 25 Февраля 2012

News image

 От нас ушел Геннадий Кузьмич Бокарев. Ему не нравилось то, что проиходило у нас в стране в последнее время, он ...

Подробнее...

Богатый - значит украл

Юрий Бриль | 18 Февраля 2012

Все так думают. С этим трудно поспорить. Но я ...

Подробнее...

Мои книжки - дорогие

Юрий Бриль | 17 Февраля 2012

- упрекают меня читатели в Интернете. Согласен, даже слишком. Самая дешевая ...

Подробнее...
 
ИздательствоАвторыГоsтинаяСсылкиКонтакты



D-студия «400 котов»
©"Уральское литературное агентство", 2007
© Д-студия "400 котов", 2011
Перепечатка только с разрешения авторов проекта.
Все права защищены
Rambler's Top100 Яндекс цитирования